«Революция — праздник угнетенных и эксплуатируемых. Никогда масса народа не способна выступать таким активным творцом новых общественных порядков, как во время революции. В такие времена народ способен на чудеса, с точки зрения узкой, мещанской мерки постепеновского прогресса. Но надо, чтобы и руководители революционных партий шире и смелее ставили свои задачи в такое время, чтобы их лозунги шли всегда впереди революционной самодеятельности массы, служа маяком для нее, показывая во всем его величии и во всей его прелести наш демократический и социалистический идеал, показывая самый близкий, самый прямой путь к полной, безусловной, решительной победе.»
В.И.Ленин, 1905 г. «Две тактики социал-демократии в демократической революции»
«Майские события» 1968 года во Франции являются крупнейшей в истории забастовкой трудящихся. Она разразилась подобно вулкану, лавина ее достигла всех концов мира, а последствия никогда не изгладятся окончательно. В разгар событий в забастовке участвовало 10 миллионов рабочих. Они оккупировали заводы, вывесили красные флаги, создали стачечные комитеты. Рабочие пели «Интернационал» и вели горячие споры о том, как стать полноправными хозяевами собственной судьбы. Все слои населения были подхвачены бурным стремительным потоком отречения от прошлого, потоком, увлекающим за собой к построению общества новой формации, в котором возможен расцвет человеческих способностей. Приближение этой бушующей стихии предсказали единицы, свежее дыхание ощутили миллионы, а власть предержащие содрогнулись от ужаса перед возможными последствиями.
Мощное столкновение враждебных классов разразилось неожиданно, — как гром среди ясного неба. В то время мировой капитализм самозабвенно пожинал плоды неслыханного дотоле послевоенного экономического подъема, которому, казалось, не будет конца (что и пытались предрекать многие комментаторы). Нашлись даже такие «марксисты», которые во всеуслышание объявили о том, что капитализм открыл способ амортизировать (погасить) свой кризис!
Особенный, «хромированный» бум во Франции начался позднее, чем в других европейских странах с приходом к власти генерала Шарля де Голля в 1958 году. К 1968 году экономический рост был очень велик и достиг 5 процентов, а французские товары стали наводнять мировой рынок. Словом, «все к лучшему — в этом лучшем из миров», как любил говорить вольтеровский Панглосс.
Однако ни одно из основных противоречий капиталистического общества не было погашено. Напротив, они углубились и обострились, что неизбежно влекло к новому кризису, к новым взрывам классовой борьбы. Только марксисты смогли понять процессы, происходящие во Франции в 1968 году. Их не подвела непоколебимая вера в грядущие перемены, в то, что социалистическая революция в Европе еще покажет себя во всю мощь.
А «коммунистическая» партия Франции продолжала гнуть линию, унаследованную от довоенного подхода её лидера Мориса Тореза, заключавшуюся в том, что, якобы, революция во Франции невозможна до тех пор, пока Россия не догонит Западную Европу по уровню жизни! Ложные перспективы еще одних так называемых марксистов были изложены в статье французского теоретика Андре Горца в январском номере английского «Соушелист Реджистер» за 1968 год. Он писал: — «В ближайшем будущем не предвидится кризис европейского капитализма, который мог бы толкнуть рабочих на революционные всеобщие забастовки».
Этим голосам вторила и ИКП (Интернационалистская коммунистическая партия), тогда как ее молодежная организация РКМ (Революционная коммунистическая молодежь) уже была вовлечена в студенческие выступления во Франции. Призывая следовать идеям Троцкого, ИКП отходила от них на деле. На собрании в Лондоне, состоявшемся всего за несколько недель до начала забастовки, они утверждали, что революционное развитие событий в течение ближайших двадцати лет невозможно, что рабочие метрополий потерпели «поражение» и «отступают».
Они повернулись спиной к рабочему классу Европы и принялись подыскивать для своей «революции» другие территории. То они обращали все свое внимание на различные студенческие движения, то пели дифирамбы лидерам колониальных революций на Кубе, в Алжире и Вьетнаме, несмотря на их схожесть со сталинистами. Они рассматривались как аналоги русской революции 1917 года.
Динамичность, массовость, размах революционного движения, охватившего Францию, удивили даже тех, для кого в то время рабочие выступления в развитых странах не являлись неожиданностью. Эти события воспроизводили картины революционного прошлого Франции и будущих свершений, предстоящих как в Европе, так и во всем мире.
В мае-июне 1968 года уже не только марксисты Британии признавали, что во Франции назревает революция. Французский генерал Бофр, например, сказал: «Мы несомненно переживаем времена нарождения революции с самым непредсказуемым ходом событий».
Серьезные стратеги капитала пришли к тем же выводам, что и марксисты, только с противоположной точки зрения. Газета «Файненшл Таймс» в своем выпуске от 22 мая 1968 года выразила тревогу мировой буржуазии по поводу надвигающихся волнений:
«Когда после нескольких мятежных дней в Париже в 1848 году Луи Филипп был свергнут с престола и бежал в Лондон, революции полыхали по всей Европе. Л сейчас в Италии, Западной Германии, Бельгии и Испании уже достаточно проблем и без того дурного примера, который снова показывает «мать революций».
Лондонская газета «Ивнинг Стэндард» 29 мая заявляла: «Сложившуюся сегодня обстановку вполне можно подытожить в нескольких словах: это классическая революционная ситуация почти по учебнику истории». «Экономист» (от 1 июня) пришел к тому же выводу, хотя неделей раньше рассуждал о Франции как не революционной стране.
Когда же революционная буря улеглась, и комментаторы обрели привычное равновесие, тон их высказываний изменился. Теперь «майские события» рассматривались как «исключение», «отклонение», как «эпизод» — незабываемый, но все же «эпизод». Раздались дружные возгласы о том, что над французским обществом не висела никакая угроза. Но такое мощное социальное потрясение не могло быть погребено под разного рода декларациями. До сих пор нет ответа на вопросы: могли бы эти события повториться? Возможны ли они еще в какой-либо стране? Возможны ли они в любой из стран мира?
То, что всеобщая забастовка такого масштаба оказалась возможной в высокоразвитой капиталистической стране, до сих пор приводит в ужас правящие классы. И не только во Франции. По мере приближения спада мирового производства «призрак 68-го года» все увеличивается, принимая угрожающие очертания.
Итак, 68-му году предшествовал длительный послевоенный подъем. Он дал передышку рабочим. Понемногу затягивались раны минувших поражений и разочарований. Множились и крепли ряды рабочих организаций. Предприниматели, умиротворенные огромными прибылями, казались более благосклонными к требованиям рабочих. Острые углы классовых отношений сгладились, создалась атмосфера, благоприятная для развития идей реформизма. Иллюзия, что капитализм способен постепенно удовлетворить все запросы рабочих, привела лидеров рабочих организаций к отходу от идеи о необходимости социализма.
Анализ, сделанный так называемыми троцкистами-теоретиками, явился лишь другой стороной той же монеты. Вместе с многочисленными исследователями они открыли еще один тормоз, препятствующий движению рабочих к социализму — существование «сильного государства». Таким государством была Франция, сила и мощь которой олицетворял президент Шарль де Голль. Он пришел к власти в 1958 году в обстановке экономического кризиса под знаменем «спасения нации», взяв на себя «миссию» покончить с освободительной войной в Алжире.
СИЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО?
В свое время Фридрих Энгельс писал о том, что на определенных ступенях классовой борьбы государство отрывается от общества и оказывается более, чем когда-либо, далеким от интересов как одной, так и другой из главных противоборствующих сил. И все же, несмотря на видимость равновесия между ними, в конечном итоге государство выражает интересы экономически господствующего класса. Во время президентства де Голля таковыми являлись французские капиталисты.
Сам де Голль объявил о том, что он представляет «третий путь между капитализмом и коммунизмом». В действительности, — ничего подобного! Де Голль обеспечил безопасность французского капитализма, при этом он был вынужден опираться на различные классы общества. Ему даже пришлось принять меры, пришедшиеся не по вкусу части капиталистов и мелких буржуа, — тем, кто резко возражал против отказа от французской колонии в Алжире. Он также осуществил государственное вмешательство в ранее беспрепятственное хозяйничанье капитала, повлекшее за собой процветание крупного бизнеса и ограничение поля деятельности мелкой буржуазии, в особенности мелкого предпринимательства. Более того, даже эти слои оказались частично лишенными публичного права обсуждения, оспаривания и критики, гак как была введена жесткая цензура средств массовой информации.
В действии была особая форма личной власти. Когда де Голль стал президентом, он заявил: «Я принадлежу всем, и все принадлежат мне». Он проводил политику игнорирования парламента, предпочитая управлять указами, сдобренными иногда плебисцитом — «народным» референдумом.
В результате отсутствия надежной общественной поддержки, бонапартистское государство в конечном итоге опирается на «меч» — свои вооруженные структуры. На фоне откровенно полицейских диктатур, существовавших в разное время в отдельных странах, деголлевский бонапартизм являлся наиболее ограниченной, парламентской разновидностью подобного государственного устройства. Тем не менее это был жестокий режим, реагирующий на события в критический момент по свойственной ему схеме: «сначала ударить — потом подумать». Эта тактика, однако, не сработала должным образом во время студенческих выступлений и обещала еще меньше успеха в предстоящей борьбе с молодым поколением французских рабочих, чьи организации еще не подвергались разгрому.
Для поддержания порядка в деголлевской Франции была значительно увеличена численность военизированных сил — на каждого жителя Франции их приходилось больше, чем в какой-либо другой развитой капиталистической стране. Но даже такая мощная государственная машина сломалась при первом же серьезном испытании, тем самым сведя на нет теории всех отошедших от рабочего класса деятелей.
Революционная ситуация, подобная сложившейся во Франции в мае 1968, может сделать так, что 20 лет покажутся одним днем, или как выразился Маркс «наступают дни, концентрирующие в себе двадцатилетия». Революционная ситуация или, точнее, период, когда возможно революционное взятие власти, по самой своей природе, не может продолжаться неограниченный период времени, она длится дни, недели, самое большее — месяцы. В России такой период продолжался не больше трех месяцев. Развитие событий при любой революции непременно проходит определенные этапы, но борьбу за демократию невозможно рассматривать как ступень отдельную от борьбы за социализм, как это настойчиво пытаются доказать «коммунистические» партии. Приход де Голля еще раз продемонстрировал как непрочна демократия в капиталистическом обществе. А такая вещь, как социалистическая демократия, может установиться только при условии, если рычаги управления экономикой возьмет в свои руки рабочий класс. События 1968 года во Франции показали, что эта идея далеко не утопична. Всем слоям общества была дана возможность убедиться на деле в том, что есть более практичный, справедливый и гуманный путь организации вещей, нежели диктуемый капитализмом. Эти события также окончательно доказали, что задачу социалистической революции способен претворить в жизнь только рабочий класс и никакой другой. Во Франции 1968 года, с ее мощным рабочим классом, поддержанным и средними классами, социалистическая революция могла бы свершиться мирным путем и в течение нескольких дней.