На следующее утро после
однодневной забастовки 13 мая только 200 рабочих продолжали бастовать; к 19
мая бастовали уже 2 миллиона, а к 21 мая - десять миллионов человек.
Случилось так, что первой искрой, от которой вспыхнуло пламя исторической всеобщей
забастовки, послужили действия молодых металлургов завода "Сюд Авиасьон".
Еще до описываемых событий они взяли за правило каждый вторник останавливать
работу на 15 минут для предъявления претензий начальству. На этот раз, воодушевленные
революционными протестами студентов и ощущением собственной силы, испытанной
накануне, они решили не возобновлять работу по истечении этого срока, а продолжить
акцию и охватить ею все предприятие. Они заперли 20 чиновников администрации
в их кабинетах и заставили их учить слова "Интернационала", включая
его запись через громкоговорители. У дверей выставили охрану; даже хозяева могли
выйти в туалет лишь в сопровождении рабочего эскорта. Рабочие сформировали комитет
действия и приступили к расширению забастовки.
То, что забастовка началась именно здесь, не было случайностью: спорадические
конфликты рабочих с начальством уже не раз будоражили это предприятие. Часть
его молодых рабочих была увлечена марксистскими идеями. Но социальные условия
во Франции были таковы, что, не начнись забастовка на данном заводе, она непременно
вспыхнула бы на другом. Революционные идеи, упавшие пшеничными зернами на благодатную
почву еще до описываемых событий, начали пускать корни.
Студенческие выступления и массовые демонстрации рабочих прорвали плотину: движение
начато и его уже было не остановить. 15 мая забастовки и занятие предприятий
охватили автозаводы "Рено", судоверфи, больницы, а также национальный
театр "Одеон".
К 16 мая автомобилестроители "Рено" (60000 человек) прекратили работу
и захватили шесть заводов. Вот как описывала "Санди Тайме" эти события:
"Началось все с
того, что на заводе-гиганте "Рено" в Бийанкуре среди молодых и, в
первую очередь, среди квалифицированных рабочих стали ходить разговоры о том,
что, мол, если студенты смогли добиться уступок от правительства, то и профсоюзы
способны на это... В четверг заводы "Рено" в Клеоне и Флэне забастовали.
В пятницу утром остановились производственные линии и в Бийанкуре... Примечательно,
что забастовку начали рабочие инструментального цеха (цех N 70"). Она уже
разворачивалась полным ходом, когда на завод прибыла делегация студентов из
Латинского квартала.
Ежедневные митинги собирают под крышей огромного гаража до 4000 людей. Атмосфера
там наэлектризованная, - ее можно сравнить со всеобщим возбуждением карнавала.
Один из плакатов требует: "Больше мест в университетах для детей рабочих!"...
Речи, прерываются требованиями отставки де Голля... Из громкоговорителя грохочет
"Интернационал", его охотно подхватывают люди самых равных политических
взглядов: солидарность становится вдруг чем-то реальным, вполне ощутимым - это
очень волнующее чувство."
Завод "Рено"
в Клеоне близ Руана, делающий коробки передач, был только недавно пущен, и его
контингент составляла, в основном, молодежь - вчерашние деревенские парни и
девушки. Они не принимали активного участия в событиях 13 мая, но, понаблюдав
за происходящим, решили "исправиться при первой же возможности", как
выразился один из рабочих. Когда директор завода отказался принять их делегацию,
они заперли его в собственном кабинете и держали там под арестом. Три тысячи
рабочих фирмы "Рено" во Флэне регулярно устраивали пикеты. Они же
направляли группы агитаторов на близлежащие небольшие заводы, еще не присоединившиеся
к забастовке.
Колебания наблюдались на одном из предприятий компании "Ситроен",
где самое большее 200 из 18000 рабочих входили в профсоюзы. "Канар Аншене"
описывала сцену, как "заводские фараоны" (фирменная полиция) молча
наблюдали за попытками профсоюзников убедить рабочих объявить забастовку и не
могли добиться согласия. Тогда один из членов профсоюза предложил, чтобы кто-нибудь
из "фараонов" выступил перед рабочими с изложением позиции администрации.
"Ответ полицейского был так неубедителен, что люди перестали сомневаться
и тут же на месте проголосовали за забастовку". Кстати говоря, до майской
забастовки "Ситроен" слыл "фабрикой страха".
Повсюду над предприятиями развевались красные флаги. На ремонтном заводе аэропорта
Орли-Нор ежедневно проходили совещания межпрофсоюзного забастовочного комитета,
а всеобщие митинги каждое утро собирали вместе 3500 рабочих. Соблюдалась строжайшая
дисциплина, необходимость которой все понимали, а за оборудованием смотрели
даже лучше, чем обычно. К 16 мая закрылись порты Марселя и Гавра, в Балансе,
на юге Франции, прервал свой маршрут Трансъевропейский экспресс. Газеты все
еще выходили, но печатники осуществляли частичный контроль над тем, что печатается.
Доставка почты находилась под угрозой срыва. Многие общественные службы продолжали
функционировать, но только с разрешения бастующих.
"Никогда призыв к всеобщей забастовке не звучал из парижских штабов профсоюзных федераций, но спокойная, неодолимая волна мощи рабочего класса прокатилась по всей стране, накрыв командные высоты французской экономики. На тысячах предприятий рабочие не только остановили работу, но и закрыли ворота, превратив замолчавшие фабрики в крепости" ("Французская революция, 1968 г.").
Вся Франция бастовала:
инженеры и работники транспорта, работники университетов и булочных, текстильных
комбинатов и похоронных бюро. Остановились баржи на Сене и даже биржи труда,
о чем возвещали развивавшиеся красные флаги. Победоносный круг расширялся ежедневно
и ежечасно; захватывая все слои населения - от нижайших до самых что ни на есть
аристократических.
Развернувшееся движение по своему характеру имеет поразительное сходство с событиями
1936 г., когда во время избирательной кампании повсюду устраивались сидячие
забастовки в знак поддержки правительства Народного фронта. Вот что писал об
этом периоде Троцкий в своей работе "Куда идет Франция":
"Движение принимает характер эпидемии. "Инфекция" поражает завод за заводом, профессию за профессией, район за районом. Кажется, будто рабочий класс всеми своими отрядами устраивает грандиозную перекличку. Первыми начинают металлурги - передовой отряд пролетариата. Но сила движения заключается как раз-таки в том, что за авангардом следуют тяжелые резервы рабочего класса, включая самые отсталые профессии, арьергардные формирования, о которых господа парламентарии и профсоюзные лидеры вспоминают разве что по большим праздникам". (Здесь и далее цитаты из работ Троцкого и Ленина даются в обратном переводе с английского - прим. переводчика).
Руководители коммунистической
партии и ВКТ спохватились и признали, что происходит нечто серьезное. Ранним
воскресным утром 11 мая увидели свет 300000 экземпляров специального выпуска
их газеты "Юманите", а гигантская демонстрация 13 мая даже их заставила
обнаружить наконец "огромную жажду перемен". Теперь они пытались навязать
заводам свои забастовочные комитеты. Для того, чтобы направить движение в иное
русло, им, как единодушно признают все комментаторы событий, требовалось оттеснить
новые радикализированные элементы, прежде всего из числа молодежи, проявлявшие
необыкновенно творческий и деятельный подход к борьбе.
В выпуске "Юманите" от 17 мая коммунисты не постеснялись обратиться
к бастующим со словами: "ВКТ приветствует рабочих, последовавших нашему
призыву захватить заводы!" Какой призыв? Ни к чему подобному профсоюзные
лидеры не призывали! Затем они стали предупреждать рабочих, чтобы те не присоединялись
к запланированной студенческой демонстрации у здания государственной телерадиокомпании
и ни в коем случае не участвовали в походе студентов к заводу "Рено"
в Бийанкуре. Их обычная политика "разделяй и властвуй!" предписывала
им необходимость делать рабочим прививки от "инфекции" революционных
идей. "Цель студентов - проникнуть на завод и разбить станки", - говорили
они рабочим "Рено" в отчаянной попытке посеять среди них враждебность
к студентам.
Если принять во внимание тот факт, что большая часть рабочих бийанкурского отделения
"Рено" состояла в ВКТ, их первоначальный отказ от предложений студентов
вовсе не удивляет. Не помогла в данном случае и листовка, выпущенная так называемыми
троцкистами из РКМ. И далее коммунистическая партия неоднократно пыталась посеять
вражду между рабочими и студентами.
Один из рисунков газеты "Канар Аншене" изображал студентов почти в
слезах после двух бессонных и голодных суток, безуспешно проведенных у стен
гиганта "Рено": "Мы пришли поддержать вас в борьбе!" - "Браво!...
Спасибо!" Поднятые кулаки, общее пение "Интернационала", но ворота
оставались плотно закрытыми. Тогда где-то 1500-2000 студентов применили "черихонскую
тактику" - стали ходить кругами вокруг завода, но и это не помогло. Тогда
студенты снова стали завязывать разговоры с рабочими, сидевшими на заводской
стене и стоявшими за воротами. Самые молодые рабочие в конце концов откликнулись
на попытки студентов завязать дискуссию. На вопрос "чем занимаетесь, ребята?",
они ответили: "Ведем диалог!" Слово "монолог" в то время
воспринималось людьми как девиз деголлевского бонапартизма. "Диалог"
теперь практиковался повсюду, в том числе и среди рабочих. Рабочие-иммигранты,
например, рассказывали, что только теперь смогли по-настоящему познакомиться
со своими товарищами по работе.
"Тысячу франков - не меньше; 40 часов - не больше!"; "Да здравствуют
рабочие!", "Даешь гарантию занятости!", "Правительство левых!"
- гласили плакаты бийанкурских и клеонских рабочих.
"ВЕЛИКАЯ СПОКОЙНАЯ СИЛА"
Складывавшаяся в стране
ситуация все более неотложно требовала от партийных и профсоюзных лидеров рабочего
класса предложить какое-то политическое решение. Генеральный секретарь ВКТ Жорж
Сеги говорил рабочим "Рено": "Любой призыв к восстанию может
изменить характер вашей забастовки", - вот уж где действительно стоит призадуматься!
Слова этого высокопоставленного коммунистического чиновника были направлены
на то, чтобы припугнуть рабочих. Однако они лишь подстегнули стремление к политическому,
революционному решению кризиса.
Премьер-министр Помпиду в своем выступлении по телевидению высказался приблизительно
в том же духе, что и лидеры коммунистической партии: студентам не стоит слушаться
агитаторов, а гражданам поддаваться анархии. Но на заводах не было анархий,
там царили спокойствие и порядок.
Помпиду остался в одиночестве. "Де Голль в Румынии возглавил "правительство
в изгнании", - шутили парижане. Представитель профсоюза полицейских уже
заявил, что ему трудно будет предотвратить забастовку штурмовой полиции ЦРС.
А Жорж Сеги продолжал выливать ушаты холодной воды на движение, надеясь "отрезвить"
его участников, как, впрочем, часто поступают многие нынешние руководители профсоюзов.
"ВКТ, - заявил Сеги, - должен показать себя "великой спокойной силой!"
В самый разгар революционной бури, когда, говоря бессмертными словами Маркса
о героях Парижской Коммуны 1871 года, рабочие "штурмовали небо", их
политические лидеры распевали колыбельные".
"ГОСПОДА ДЕМОКРАТЫ" И "КОММУНИСТЫ"
Маркс и Энгельс в свое
время много писали о революционных переворотах во Франции. Они указывали, в
частности, на тот факт, что в целом ряде случаев "господа демократы",
оказавшись во главе революционного движения, крали у народа завоеванные им в
тяжелой борьбе победы и открывали дорогу реакции, которая обходится малой или
большой кровью. Со славной Парижской Коммуной покончили, убив не менее 45-ти
тысяч парижан, еще десятки тысяч умерли в тюрьмах и ссылке.
Отмечаемый ежегодно 28
мая День памяти мучеников Парижской коммуны совпал в 1968 г. с кульминационным
моментом новой революционной ситуации во Франции. Лидеры рабочего движения в
очередной раз приготовились отнять у героического французского народа его завоевания.
Чем это объясняется? Ответ можно найти в истории коммунистической партии Франции.
В 1920 г. на съезде социалистической
партии в Туре мнения резко разделились по вопросу "Реформа или революция?",
и четыре пятых всех делегатов объявили о своем присоединении к III (коммунистическому)
Интернационалу. Оформившаяся таким образом коммунистическая партия является
с тех пор основнойполитической организацией рабочего класса во Франции. С упрочением
сталинизма в России коммунистическая партия Франции стала добросовестной исполнительницей
всех предписаний Кремля, которые, главным образом, были направлены на закрепление
привилегированного положения советской бюрократии и на то, чтобы воспрепятствовать
победе какого-либо революционного движения, которое могло бы свергнуть капитализм
во Франции. Подобный переворот мог бы привести к коренному преобразованию французского
общества и созданию истинно демократического - в противоположность бюрократическому
- рабочего государства, что само по себе являлось угрозой существованию бюрократии
в Советском Союзе.
Таким образом, коммунистическая
партия развивалась как вторая партия реформистов во Франции, как частью сталинистская,
частью буржуазная агентура. Со времен ее образования ей неоднократно представлялась
бесценная возможность взять власть в свои руки и организовать общество на социалистических
принципах. Но каждый раз лидеры коммунистической партии намеренно не использовали
эту возможность.
В мае 1968 года судьба благоприятствовала французскому рабочему классу, - на
этот раз у него было в тысячу раз больше шансов, чем у коммунаров 1871 г. Людьми
овладело волнующее чувство, - победа возможна. Всеобщему приподнятому настроению
поддался и генеральный секретарь коммунистической партии Эмиль Вальдек-Роше.
Привыкший к положению лидера всего лишь одной из оппозиционных партий и к обычному
бюрократическому подходу к политике, он вдруг оказался лицом к лицу с необходимостью
ответить на непреодолимое давление снизу истинно революционными идеями, в большей
степени соответствующими революционной программе, на которой его партия была
основана. Перечеркивая одним махом все свои привычные позиции, Роше публикует
специальное заявление, в котором выдвигает правильный план продвижения вперед:
"Чтобы осуществить чаяния рабочих, учителей, студентов,.. Французская коммунистическая партия предлагает... осуществить национализацию не только ведущих банков, но и крупнейших промышленных монополий, господствующих в ключевых секторах экономики... Начать с расширения пoлнoмoчий заводских комитетов и обеспечения свободы профсоюзной деятельности на предприятиях,.. необходимо покончить с властью монополий и деголлевским режимом".
Вслед за этим заявлением выйдут и другие документы Французской компартии, не в меньшей степени изобилующие ссылками на необходимость "социализма", но в них вы уже не встретите той конкретной постановки вопроса, которой отличалась вышеупомянутая декларация. Обычно "социализм" преподносился коммунистами как ступень, следующая за установлением "демократии". Сталинистские лидеры коммунистической партии и ВКТ продолжали отрицать политический характер движения и само наличие революционной ситуации в стране, что вполне перекликалось с действиями их предшественников в 30-х гг.
Майское движение 1968
года, по оценке коммунистов, являлось борьбой исключительно за повышение заработной
платы и улучшение условий. Но ведь политика - лишь концентрированная экономика.
Сама по себе экономическая борьба не принесет полного успеха на сколь-либо продолжительный
период, если она не сопряжена с социалистическим преобразованием общества. Капитализм,
руководимый в первую очередь жаждой наживы, не может себе позволить удовлетворить
экономические требования трудящихся. Истинно революционная партия укрепила бы
дух бастующих и связала бы их борьбу за непосредственные требования с борьбой
за преобразование общества.
В рядах коммунистической партии Франции, - если не самой, то одной из самых
жестких сталинистских партий Западной Европы, - обнаружились серьезные разногласия.
К концу первой недели мая был исключен из партии за "антипартийную деятельность"
Жан-Пьер Вижье, один из руководителей кампании солидарности с Вьетнамом. А спустя
две недели ушел в отставку и покинул ряды партии Андрэ Баржоне, главный консультант
ВКТ по экономическим вопросам. Он считал, что революция была возможна, но партия
не предприняла ничего, что могло бы способствовать ее осуществлению. Напротив,
она изо всех сил тормозила революционное движение и даже пыталась его саботировать.
Все внимание реформистского руководства компартии занимала главная забота -
как погасить забастовку. Точно такую же проблему решал в 30-е годы Морис Торез.
В то время он выразил эту дилемму словами: "Мы не призывали к этой забастовке".
Спустя тридцать два года Жорж Сеги заявляет: "Мы их не призывали - не нам
их и отзывать".