Лидеры всех партий обнаружили полное бессилие перед лицом бушующей стихии. Что же касается руководителей рабочих организаций, то, по сравнению с лидерами буржуазных партий, их и вовсе сковал паралич воли — где явный, а где замаскированный радикальным словоблудием.
Коммунистические и социалистические лидеры рассматривали себя всего лишь как резонатор, откликающийся эхом на возмущение масс, и никогда не думали, что их призовут способствовать приходу нового общества. Они никогда не предполагали оказаться «у руля».
«Уолл стрит джорнэл» писал по этому поводу:
«Национальная Ассамблея оглашается до странности неуместными речами. Лидер оппозиции Франсуа Миттеран вместе с руководителем коммунистической партии Вальдеком-Роше не уступают в своей безнадежной оторванности от происходящего премьеру Жоржу Помпиду. Все они принадлежат истэблишменту, которому внушает глубокий страх волна активности народных масс.»
В ночь на 19 мая бесшумно, подобно призраку, возвратился из Румынии де Голль. Спустя 20 лет префект парижской полиции Гримо в своем интервью газете «Санди Тайме» вспоминал события той ночи. Сразу же после возвращения президента Гримо и премьер-министр Помпиду были вызваны к нему и получили распоряжение немедленно приступить к захвату Одеона, а на следующее утро взять Сорбону. Гримо возразил против такого плана. Он считал, что атаковать эти объекты в самый разгар страстей было бы большой ошибкой, которая непременно привела бы к кровопролитию. Тогда шефу полиции удалось отговорить президента от необдуманных действий. С того времени де Голль стал бессильным узником Елисейского дворца.
Франция была почти парализована. Захвачены фермы и сельскохозяйственные склады. К забастовке присоединились служащие банков и налоговых инспекций. Кинематографисты остановили работу фестиваля в Каннах. Не проводились скачки, автогонки и даже чемпионат по гольфу. Радио- и телеинформация частично контролировались самими журналистами.
КОМИТЕТЫ ДЕЙСТВИЯ
Многие сотни комитетов действия самых разных предприятий, учреждений, университетов, кварталов почувствовали необходимость сотрудничества и потянулись друг к другу. Например, в департаменте Луар Атлантик, где была продемонстрирована, пожалуй, самая передовая форма рабочей демократия 1968 г., — рабочие, крестьяне и студенты все свои решения принимали сообща.
В центре департамента — Нанте, Центральный забастовочный комитет взял на себя осуществление контроля за движением транспорта на въезде и выезде из города. Дорожные блокпосты, сооруженные для этой цели транспортными рабочими, действовали с помощью школьников. Машины, доставлявшие забастовщикам продовольствие из ближайших фермерских хозяйств, снабжались талонами на бензин и специальными пропусками. Это желание людей установить свой порядок было настолько непреодолимо, что городским властям и полиции пришлось закрыть глаза на подобные нововведения и покорно отступить.
В пользу бастующих был организован футбольный матч. Страну взволновало известие об исходе очередного столкновения полиции с рабочими на одном из заводов: ничем не спровоцированная атака полиции, грозящая неминуемыми жертвами, неожиданно закончилась... братанием.
Работницы заводов и фабрик взяли под контроль снабжение местных магазинов продовольствием и организацию розничных торговых точек в школах. Рабочие и студенты организовали выезд на фермы с целью помочь крестьянам сажать картофель.
«Изгнав из сферы сбыта посредников (комиссионеров), революционные власти получили желанную возможность снизить розничные цены: литр молока и килограмм моркови стоили теперь 50 сантимов вместо 80-ти, а килограмм картофеля — 12 вместо 70-ти. Крупные продовольственные магазины закрыли. Разрешение торговать получили только некоторые мелкие лавки с тем условием, что каждое утро профсоюзные представители будут проверять их цены.
Чтобы поддержать нуждающиеся семьи, профсоюзы распределили среди них продовольственные купоны: однофранковый купон на молоко для детей до 3-х лет, для детей после 3-х лет купоны на 500 г хлеба и на один франк других видов продовольствия. Учителя организовывали детские сады и ясли для детей бастующих. Рабочие и крестьяне, забыв о вечных распрях, принялись действовать сообща. Энергетики, например, взялись обеспечить бесперебойное снабжение молочных ферм электроэнергией. Обеспечили регулярную доставку кормов и горючего в крестьянские хозяйства. Крестьяне в свою очередь приехали в Нант, чтобы шагать по улицам города плечом к плечу с рабочими и студентами.
32 года назад, в 1936 году в Нанте проходила 50-тысячная демонстрация крестьян, работавших, в основном, в крупных поместьях, против правительства Народного фронта. «В конце XYIII в. здесь была страна шуанов -район великих восстаний монархически настроенных крестьян (против революционного якобинского режима). Но времена изменились. Королевская площадь переименована в Народную.» ("Революция во Франции, 1968").
Таким образом, действуя языком реальных улучшений для трудового народа, была продемонстрирована малая часть того, что было бы возможным в социалистическом обществе. А через 20 лет той же дорогой практических завоеваний пошли ливерпульские рабочие — горсовет из лейбористов-социалистов организовал строительство жилья и создание новых рабочих мест, и это прозвучало убедительней любой самой красноречивой политической речи.
Подобный опыт рабочих в области социальных преобразований с точки зрения истории означает неизмеримо больше, чем авангардные эксперименты в университетах. Тем не менее, налицо было и плодотворное содружество рабочих и студентов. Знаменитый Национальный колледж изобразительных искусств выпускал в день 10000 плакатов по 350-ти образцам. Многочисленные листовки сослужили хорошую службу в деле сплочения рядов бастующих.
Листовка забастовщиков компаний «Эр Франс» провозглашала: «Мы против унизительной «модернизации», которая означает для нас непрерывный контроль, губительные для нашего здоровья условия труда и оскорбление нашего человеческого достоинства». Рабочие из Рон-Пуленка заявили: «Пример студентов показывает нам, что только сообща мы можем заставить власти отступить.» В листовке для рабочих компании «Рено» в Бийанкурс говорилось:
«Правительство боится расширения движения. Его пугает крепнущий союз рабочих и студентов. Помпиду заявил, что «правительство защитит республику». Армия и полиция готовятся. 24-го выступит с речью де Голль. Возможно, пошлет полицию против бастующих на заводы? Будьте готовы! В цехах и университетских аудиториях думайте, прежде всего, о самообороне».
Вместе со студентами забастовщики обсуждали отклик рабочих на эти листовки. Рабочие, в первую очередь молодые, высоко ценили мужество студентов, смелость их революционных идей, но, в то же время, они не имели прошлого опыта подобного тесного сотрудничества с учащейся молодежью и поэтому, вполне закономерно, не могли с полной уверенностью положиться на студентов — кто бы дал гарантию, что их бунтарские настроения не являются временными? Но рабочие задавались вопросом и о том, что же предпринимает традиционная рабочая партия — ФКП, в то время, как забастовочная волна быстро набирает ход?
А эта партия планировала молодежный фестиваль танцев, включающий массовый митинг. Но партийные бюрократы в последний момент отменили фестиваль. Это произошло в тот самый день, когда 40000 рабочих «Ситроена» вышли на улицы. Как объяснили ответственные лица, фестиваль был отменен, «из-за
боязни проникновения туда «бешеных». А ведь это мероприятие могло бы превратиться в большой смотр молодежных, ударных отрядов революционной армии.
Повсюду на заводах люди задавались вопросом, не упускает ли партия единственный в жизни шанс. Парижский корреспондент газеты «Экономист» отмечал: «Проводя такую осторожную, умеренную, глубоко-благоразумную политику, компартия тем самым ставит себя в весьма щекотливое положение. Ведь это все равно, что пытаться сбыть черствый хлеб, когда в продаже имеется свежий пирог»..
В ЧЕМ ПОЛЬЗА РЕВОЛЮЦИИ
Франция переживала момент наивысшей политизации общества. Люди думали о политике, говорили о политике — жили политикой. Когда по стране стали разъезжать с выступлениями известные деятели радио и телевидения (забастовка лишила их возможности общаться с широкой аудиторией через средства массовой информации), люди охотно посещали эти мероприятия, но не столько посмотреть на звезд, сколько ради бурных дискуссий, вспыхивающих в многолюдных залах сразу после этих выступлений. И это не удивительно — ведь люди в первую очередь нуждались не в монологе, а в диалоге.
«Эпидемия» захватывала все новые — и часто неожиданные слои. Во время всеобщей забастовки в 1936 г., продавщицы универмагов отказались от обязательного в рабочее время макияжа, заявив о том, что они «работницы, а не актрисы». В 1968 г. актрисы Фоли Бержер тоже объявили себя работницами. Они потребовали повышения платы до 6 франков в час, улучшения санитарных условий и права заключения коллективных договоров. «Если мы работаем в стриптизе, это не значит, что мы глупее других», — заявили они. Они устраивали шахматные турниры, читали книги, пели песни и проводили дискуссии.
Так же, как в 1936 г., универмаг при знаменитой Галерее Лафайета был закрыт и занят бастующими. Прекратили работу таксисты и похоронные бюро. Пришлось отложить розыгрыш государственной лотереи, а также чемпионат по теннису. Забастовали футболисты, они заняли штаб футбольной федерации под лозунгом «Футбол для футболистов!» Инженеры оккупировали штаб французских предпринимателей. К забастовке присоединились государственные служащие, атомщики, метеорологи, библиотекари... список бесконечен! Хватило и всяких курьезных случаев.
...Один иностранный гость безуспешно метался от гостиницы к гостинице в поисках ночлега. Доведенный до отчаяния он позвонил в резиденцию премьер-министра, но так ничего и не добился. Это был король Иордании Хусейн. Революция не смотрит на чины и звания. Во время своего визита в Румынию де Голль собирался дать банкет во французском посольстве в честь Чаушеску. В Париже специально для этой цели подготовили посылку с провизией — изысканными винами, печеночными паштетами и прочими деликатесами. Но воздушные трассы не действовали — авиаработники объявили забастовку, и срочный груз весом 205 кг так и не покинул Париж. Так что его превосходительству пришлось довольствоваться местными дарами.
В другой раз де Голлю нужно было связаться по телефону с командующим французскими войсками в Германии. Связи не было — оператор бастовал. «Но ведь связь для генерала де Голля!» — заявили ему. «А мне какая разница? Я бастую для всех без исключения!»
Бастующий персонал занял отель «Плаза» и вызвал на встречу держателей акций отеля. Работники предъявили хозяевам ультиматум: не продавать гостиницу британскому миллионеру Чарлзу Форту. Выступили и торговые моряки... «Даже корабельные начальники присоединились к забастовке своих команд, занявших корабли», — сообщала «Тайме» 23 мая.
Заняты крупные поместья и сельхозхозяйственные склады. Национальная организация молодых фермеров призывает к всеобщей забастовке в сельском хозяйстве, к установлению «истинной экономической и социальной демократии». На юге Франции работа рынков контролируется профсоюзами. Лишь немногие на юге говорят о партийных программах, о новых ставках заработной платы. Люди хотят качественных, а не количественных изменений в своей жизни.
Крупные заводы — крепости революции — были охвачены праздничной атмосферой, повсюду царило оживление. Страх предыдущих десяти лет бесследно испарился. Рабочие автозавода Берлье переставили буквы в вывеске таким образом, что вместо «Beriiet» получилось «Liberte» — «Свобода». На заводах появились новые плакаты: «Даешь бессрочную забастовку!», «Мы — сила!»
Молодой рабочий авиазавода СНЕКМА сказал: «Мы принадлежим себе, распоряжаемся собой... теперь мы понимаем, что значит жить при социализме!» А вот какое пожелание выразил от имени товарищей рабочий завода «Рено»: «Мы хотим, чтобы все развивалось снизу вверх, а не сверху вниз, как у нас всегда было».
Один из читателей английской газеты «Милитант» описывал в ней свои впечатления от поездки по Франции. В первую очередь его поразила общая атмосфера — повсюду люди завязывали знакомства, вели оживленные разговоры:
«Везде обсуждали политику. Когда мы беседовали с рабочими около завода «Строен», мимо проезжал автобус с заводскими работницами. Он замедлил ход, и женщины замели «Интернационал». Они пели с большим чувством, подняв в знак солидарности сжатые кулаки. Рабочие встретили их порыв аплодисментами.»
У ворот завода «Рено» можно было увидеть школьников, что-то серьезно обсуждающих с забастовщиками.
В те дни, когда к бастующим присоединялись их семьи, заводы превращались в шумные «ярмарки», как заметили журналисты из «Обзервер»: «Нынешний этап событий воспринимается рабочими как заманчиво затянувшийся выходной». Почему бы и нет?
В своей «Истории русской революции» Троцкий приводит слова промышленного магната В.Ауэрбаха, вспоминавшего с недовольством поведение домашней прислуги во время волнений:
«Революция для низов — нечто вроде празднования масленицы. Слуги исчезали на целые дни: они разгуливали нарядившись в красные ленты, катались в автомобилях. Возвращались домой только под утро, да и то ненадолго — наспех прибирали и мыли посуду и снова отправлялись развлекаться».
СРЕДНИЙ КЛАСС НАЧИНАЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ
Когда рабочий класс поднимает свои миллионные ряды, становится ясно, кто обладает в обществе настоящей и несокрушимой силой, тогда приходят в движение широчайшие слои. Самые разнообразные социальные группы на всех уровнях общественного здания начинают активно высказывать свои нужды и чаяния. Если владельцы автозаправок, объявившие в мае забастовку, думали, видимо, лишь о дополнительной прибыли и не более, то бойскауты осмелились объявить о своем желании самим управлять своей организацией. Молодые католики пришли со знаменем в храм святого Северина в студенческом квартале, чтобы заявить о своем намерении «заново придумать церковь». Молодые евреи, собравшиеся в еврейской консистории, единодушно осудили устаревший и консервативный характер структуры своих религиозных учреждений. После посещения Латинского квартала во время уличных боев архиепископ Парижа написал в своем епархиальном письме: «Господь стоит за справедливость, он не консервативен. Христиане также не должны мириться с обществом, которое игнорирует первейшие нужды человеческие». Это похоже на теологию освобождения третьего мира последующих лет. Более того, в данном случае она звучала с верхней ступени церковной иерархии развитой капиталистической страны.
Путешествующая на велосипеде по Северной Франции, корреспондентка газеты «Ивнинг Стэндард» писала об услышанном разговоре трех деревенских парней, оказавшихся по соседству с ней в одном из сельских кабачков. Они шумно обсуждали причины забастовки, размеры налогов, рост цен на бензин, жаловались на дороговизну жизни:
«Кому же польза?.. Не трудягам, а банкирам, да капиталистам, среднему классу... Раскатывают по заграницам. Он (де Голль) поехал в Румынию, чтобы там побеседовать со студентами о свободе, — а как насчет нашей свободы? У нас потребительское общество — «Покупайте! Покупайте! Покупайте!»... А чем расплачиваться крестьянину? Навозом?..»
Вынужденные выступить в защиту своих требований, профсоюзы фермеров разворачивают кампанию. Все новые склады и поместья переходят в руки бастующих. Следует отметить, что связь между городом и деревней существовала и довольно тесная: достаточно вспомнить, что каждый год 100000 крестьян уходили в города, где становились рабочими.
В отличие от движения 30-х гг., забастовка 1968 г. родилась среди интеллигентов и распространилась на рабочих всех отраслей. Кроме того, движение французского пролетариата 1968 г. отличалось большим размахом и мощью. Все это не могло не отразиться на настроении средних классов, и они неминуемо оказались вовлеченными в революционное движение. Весомость движения рабочего класса давала им уверенность в борьбе со старым порядком и перспективу установления новой формы общества. Все нерушимые заповеди привычного уклада жизни оказались под сомнением.
Юристы организовали свою забастовку. Их, как и всех государственных служащих, волновал вопрос о своей роли, если таковая найдется, в будущем, возможно, социалистическом обществе. Астрономы медонской обсерватории в результате тщательного анализа структуры своих исследовательских центров нашли их неудовлетворительными; 200 хранителей музеев съехались со всей Франции, чтобы обсудить вопрос о роли музеев в обществе, а их подчиненные, увлеченные всеобщим порывом обновления страны, принялись за критический пересмотр старомодного, неэффективного, чересчур централизованного управления музеями.
Архитекторы, городские планировщики, статистики поверили в скорое осуществление своей сокровенной мечты — в то, что их таланты и способности будут служить всему обществу, а не богатому меньшинству. Больницы переходили на самоуправление, в них избирались и действовали комитеты врачей, пациентов, практикантов, медсестер и санитаров. Интересно то, что до этого времени медики всегда отличались реакционными взглядами. А теперь они вели горячие споры о том, как поскорее разделаться с устаревшими иерархическими традициями царившими в больницах и медицинских учебных заведениях, вдохновенно обсуждали предназначение здравоохранительной системы будущего. Десять тысяч сотрудников научно-исследовательского центра атомной физики в Саклэ объявили забастовку и выдвинули на обсуждение не только профсоюзные требования, но и вопросы о власти и управлении.
КУЛЬТУРА
Подобно тому, как оросивший пустыню ливень вызывает бурный рост и цветение экзотических растений, революция готовит расцвет самых причудливых и заманчиво-прекрасных идей в области изобразительного искусства, музыки и литературы. Становятся видны контуры того, как может расцвести культура, если будут разбиты оковы, подчиняющие все капиталистической наживе.
Группа литераторов, заручившись поддержкой еще 50-ти писателей, захватила штаб-квартиру Общества писателей. Общее собрание новорожденного профсоюза писателей поставило на обсуждение вопрос о «статусе писателя в социалистическом обществе». Французские кинематографисты в количестве 1300 человек регулярно проводили заседания своих «Генеральных Штатов», во время которых выработали целую программу обновления кинопромышленности — крайне утопичный на тот момент документ, идущий вразрез со всеми экономическими особенностями кинопроизводства в условиях капитализма. Однако же, изложенные в нем принципы являлись вполне реальными с точки зрения плановой социалистической экономики.
Директора провинциальных театров и домов культуры заседали целую неделю в самый разгар кризиса! Художники спешили наполнить свои работы «социальным содержанием» и выставляли их в огромных «галереях» автомобильных и авиационных заводов. Актеры выезжали со спектаклями на бастующие заводы. Замолчали ведущие французские оркестры: музыканты, композиторы, аранжировщики объявили забастовку. Оперные певцы выдвинули требовавание: контролировать свой репертуар. В середине мая взяла старт марафонская дискуссия о программе реформ преподавания и изобразительного искусства, продолжавшаяся еще и в июне. Этой программе предназначалось внести коренные изменения в систему образования в области искусства, которая в то время была разбита на строго изолированные, «водонепроницаемые» отсеки.
Неисчислимы мириады элементов, вовлеченных в молекулярные процессы революции. Атмосфера в школах и университетах, где, как известно, все и началось, не только не остывала, а, наоборот, продолжала накаляться. 10 мая шеститысячный контингент восемнадцати парижских лицеев влился в ряды огромной демонстрации, закончившейся баррикадами. Практический опыт демонстрации за три часа привел к результату, которого студенческие агитаторы не могли добиться и за год работы.
Революционное движение в системе образования отмечалось еще до описываемых событий. Например, в феврале учащиеся 600 школ собрались, чтобы обсудить роль и задачи своей рождающейся организации. Но акции протеста поддержали всего несколько школ, теперь же оно приобрело всеобъемлющий характер. Комитеты учащихся в результате серьезных обсуждений с родителями, учителями и рабочими выдвинули около 300 докладов по школьной реформе.
Да и в системе высшего образования не все было гладко поначалу — пришлось завоевывать университетские оплоты консерватизма: медицинский факультет, городок иностранных студентов, институт политических исследований, известный своей благодушной всеудовлетворенностью, а также богословские колледжи. Некоторые из них были привлечены через политические дебаты, другие заразились всеобщим революционным настроением, а кто и попробовал полицейского «сапога» прежде, чем изменить свою позицию. Например, один из «карабинов» (так называют во Франции студентов-медиков), имевших устойчивую репутацию «политических евнухов», следующим образом описывал историю революционного «рождения» своего товарища:
«Он шел по бульвару Сен-Мишель к своей машине, когда вдруг на его пути возникла группа полицейских из ЦРС. Они набросились на него с ругательствами и избили. Спустя пару дней, услыхав по радио, что столкновения с демонстрантами возобновились, он, не задумываясь, сел в машину, и помчался на место происшествия, не забыв прихватить отвертку для извлечения камней из мостовой. Я встретил его на следующее утро и не узнал — это был активный бунтарь».
Особым бунтарством отличились студенты богословских факультетов. Они заявили, что баррикады научили их по-другому смотреть на церковь, а именно, как на «отчужденное, самовоспроизводящееся общество». Университетские священники созвали грандиозное совещание. Одним из многочисленных выступавших был юный семинарист, которому пришлось нарушить правила своего религиозного ордена, чтобы явиться в Париж на это мероприятие. Он обратился к собравшимся со следующими словами: «Я почувствовал, что мое место здесь, что сегодня гораздо важнее присутствовать на этом форуме и высказать свое мнение, нежели сравнивать книгу бытия с Псалмом 104-м, чем я занимался всю прошедшую неделю.»
А один профессор, бродивший с отрешенным видом по улицам Латинского квартала, ответил на вопрос о своей «беде» так: «Не знаю, что со мной произошло, но вдруг тема моей последней научной работы «Устные анекдоты в Средневековье» стала казаться мне нелепой».
Все эти схоласты, вышедшие из монастырской атмосферы университетов и богословских колледжей привыкли обсуждать вопрос о том, «сколько ангелов может умещаться на кончике иглы». Теперь же перед ними предстали реальные проблемы, волнующие реального человека и дающие гораздо больше пищи для размышления.
Пьянящий воздух революции кружил головы студентам в университетах. Не обошлось и без эксцессов. Например, от группы лиц поступило предложение сжечь парижскую фондовую биржу и тем самым «вырвать сердце капитализма». Другие были увлечены подобно одному из лидеров ИКП, который, наслаждаясь видом пламени, пожиравшего его машину на баррикаде, восклицал, как красива революция. Но они не были типичные.
Ну, а в целом, то был незабываемый для всех опыт, когда жесткие рамки жизни в капиталистическом обществе, казалось, навеки разорваны, когда людьми овладел общий дух осуждения капиталистических порядков, царивших в обществе. Люди почувствовали запах революции: она пахла сладко.
«Эпидемия» не ограничилась пределами Франции. Зараженными оказались студенты и других стран мира, не исключая и Британии: студенты художественного колледжа в Хорнси, Суссекского, Оксфордского и Кентерберийского университетов выступили с акциями протеста. Эссекские студенты, возвращаясь из Франции в Англию на пароме, заявили, что они освободили Ла-Манш, и что «Париж идет» в Англию.
Студенты лондонской Школы Экономики еще до французских событий решили не покидать свой институт, проводить ночи в его здании. Они посетили лондонских докеров с целью организовать акцию солидарности с французскими рабочими. Правда, здесь студенты получили от ворот поворот в традиционном духе кокни. Однако жены тех же докеров приняли активное участие в выступлениях против резкого повышения квартирной платы. Скандируя лозунги, они промаршировали от жилых районов Ист-Энда до Каунти-Холл, где находился лондонский городской совет. Рассказывают, что когда на пути этой демонстрации повстречались разносчики газеты «Милитант» со свежими номерами, на которых пестрел крупный заголовок передовицы «Французская революция началась», женщины немедленно отреагировали: «Вот что нам нужно!»
Без сомнения, движение во Франции захватило воображение миллионов рабочих и студентов остальной Европы. Общепризнано, что массовое забастовочное движение в Италии явилось прямым результатом примера, поданного французским рабочим классом. 14 ноября 1968 г. бастовали 12,5 млн.человек, а к 5 февраля 1969 г. эта цифра увеличилась до 20 млн. Ровно через год после событий, развернувшихся во Франции, Аргентина пережила свои «майские дни»: все началось со студенческих выступлений против диктаторского режима. Первые столкновения с войсками переросли во всеобщее забастовочное движение, получившее название «кордобасо». Но как закончились события во Франции 1968 года? Ведь если бы эта всеобщая забастовка развернулась в полную силу, не только французская, но и европейская революция встала бы на повестку дня.
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ РЕВОЛЮЦИИ?
«Весь арсенал конституционного оружия, которое собственноручно выковал де Голль для защиты своего режима, перед лицом такого кризиса остается клочком бумаги. Не поможет даже такое средство, как референдум... Забастовка приобрела исключительно политический характер и нацелена на свержение самого режима. Никакие предложения — даже самые щедрые — не могут быть приняты». («Ивнинг Стэндард», 29 мая 1968 г.).
На заседании 22 мая парламент едва не провел решение о выражении недоверия правительству, не хватило всего 11 голосов, тем не менее двое членов парламента из числа голлистов сдали свои депутатские мандаты. Толпы людей осаждали телевизионные магазины. Вокруг радиоприемников, как в военное время, собирались целыми семьями, чтобы следить за парламентскими дебатами.
Их результат был встречен со смешанным чувством негодования и облегчения. Следует отметить, что радио- и телетрансляция заседаний передавались только с разрешения работников ОРТФ.
Глава государства Шарль де Голль полностью утратил связь с реальностью, более того, — подвергся всеобщему осмеянию. Мировая пресса писала о нем не иначе как об анахронизме. Де Голль отсутствовал слишком долго, а вернувшись не нашелся, что сказать. Когда же, наконец, 24 мая он обратился к народу с семиминутной речью, его выступление полностью бойкотировалось телевидением и передавалось только по радио. В своем обращении де Голль согласился с тем, что доля участия французского народа в управлении обществом оставляет желать лучшего, но все, что он мог предложить, это референдум по вопросу о формах «участия» простых французов в управлении. Он заявил, что ставит на карту свое будущее, связывая его с результатами референдума. После этого наступило всеобщее разочарование. Голлисты стали требовать отставки де Голля. Конституционный комитет, якобы, даже готовился принять ее! Речь де Голля не удовлетворила никого. Миттеран призывает к всеобщим выборам. Демонстрация рабочих и студентов в этот вечер (24 мая) в очередной раз заканчивается баррикадами.
Политика примирения и уступок не смогла рассеять волну народного протеста, а только укрепила решимость рабочего класса отстаивать свои завоевания. Убедившись в серьезности подобных намерений, власть предержащие наконец потеряли «терпение» и решили вернуться к своей обычной тактике: был отдан приказ штурмовать баррикады, и наступила вторая в истории майских событий «кровавая пятница», — ночь на 25 мая запомнилась как ночь жесточайшего насилия во многих городах.
В Париже все началось с выступления министра внутренних дел, прозвучавшего в 3 часа утра, в котором он призывал население города дать отпор «уголовным подонкам», возбуждающим беспорядки на улицах. Рабочие и студенты не замедлили отреагировать на это ироническим заявлением: «Все мы — подонки!» В Латинском квартале и за его пределами разгорелись ожесточенные схватки. К рассвету 800 человек были арестованы, 1500 ранены. Два человека погибли: лионский полицейский и парижский студент.
А на фоне развернувшейся трагедии состоялась решающая встреча на улице Гренель. Казалось, что профсоюзные лидеры и члены правительства — единственные, кто хочет, чтобы движение прекратилось. Лидеры профсоюзов жаждали переговоров с правительством и лидерами предпринимателей, — точно так же, как и в 1936 г., когда в отеле «Матиньон» была проведена аналогичная встреча трех сторон. Рабочие лидеры не постеснялись помчаться на переговоры с правительством, буквально висевшем в воздухе, и держать совет с боссами, запертыми в своих конторах!
Один журналист отмечал: «Они не только не свергли Помпиду, но даже пришли договариваться с ним!» Впрочем, тоже тайно! Миллионы рабочих были прикованы к своим радиоприемникам в ожидании новостей с улицы Гренель. Толпы журналистов окружили здание Министерства социальных вопросов, где проходили переговоры. Особым вниманием фоторепортеров пользовался 73-летний бывший председатель ВКТ Бенуа Фрашон, три десятилетия назад подписавший Матиньонское соглашение.
За день до этого состоялась демонстрация ВКТ, на которой молодые рабочие несли плакаты со словами: «Сеги, не сдавайся!», «Прощай де Голль!», «Власть лежит на улицах!», «Власть — рабочим!».
Два дня и две ночи 49 «мучеников» трудились не покладая рук на переговорах, и, наконец, произвели на свет целый список важных реформ. Профсоюзные лидеры уходили из зала переговоров уставшими, но с улыбками на лицах. Они ждали похвалы и почестей за то, чего добились чужими руками,.. за крупнейшие со времен Освобождения завоевания рабочих.
Корреспондент «Санди Тайме», будучи хорошо осведомленным о балансе сил за пределами зала переговоров, отдал должное подобным «уступкам»: «В такой ситуации и непрофессионал мог бы договориться с правительством на самых выгодных условиях!» Революционная угроза, нависшая над самим существованием государственного строя, помогла вырвать у капиталистов реформы, каких невозможно было добиться за долгие годы споров и переговоров. Класс, оказавшийся перед лицом своей гибели, достанет последнее из своих запасов, чтобы умиротворить врага, чтобы выиграть время, а затем, когда буря утихнет, и противник покинет поле сражения, найдет возможность возместить убытки.
Всем рабочим предложили по меньшей мере 7-процентную прибавку с последующим повышением еще на 3%. Установленная законом минимальная заработная плата должна была увеличиться на одну треть, в сельском хозяйстве на 56%, а самое высокое повышение заработной платы, — продавцам — достигало 72 процентов. Бастующим обещали оплатить половину дней простоя.
Жорж Сеги явился на бастион ВКТ — бийанкурский «Рено» с видом победителя, но за считанные минуты был освистан и посрамлен. Очевидцы вспоминают набитый до отказа огромны заводской ангар. Люди не только решительно отвергли сделку, но и выдвинули требование создать «народное правительство». Для них это могло означать лишь одно — «рабочее правительство». Лидеры коммунистического профсоюза потерпели ту же неудачу на том же самом заводе «Рено», что и их партийные предшественники — защитники Матиньонского соглашения 1936 г. События развивались по той же схеме: завод за заводом категорично отвергали поступившие предложения и «окапывались» в расчете на созревание более подходящей альтернативы.
Профсоюзные лидеры два года добивались переговоров с правительством. Теперь же, под нажимом революции, им это удалось, и более того, — они заполучили уступки, превосходящие все их ожидания. Но рабочих Франции это не могло удовлетворить. Они хотели большего, нежели увеличение заработной платы, улучшение социального обеспечения и переговоры о правах профсоюзов. Желанное преобразование всей их жизни заманчиво светило впереди, и они не могли отказаться без боя от осуществления своей мечты. Момент был уникальный, и неизвестно, когда он сможет повториться вновь.
Итак, французское общество
поляризовано до крайней степени. В этот ответственный момент рабочие лидеры
преступно проигнорировали свой долг революционного руководства. Правые уже
начали организовываться через Комитеты защиты республики и вооружаться. Рабочие
лидеры были парализованы. Хотя и до этого и после были благоприятные моменты,
когда решительные скоординированные действия могли бы коренным образом изменить
обстановку.