Рабочий класс ждет инициативы со стороны своих организаций. Когда же он увидит, что его ожидания напрасны, а это, по всей видимости, скоро произойдет, процесс радикализации нарушится и иссякнет в виде проявлений малодушия, апатии и отдельных вспышек отчаяния. (Троцкий «Куда идет Франция?»)
В то время как пресса расписывает перспективы неминуемой гражданской войны, государственные служащие всецело заняты обсуждением перехода власти к рабочим комитетам, что само по себе не представляет для них никаких сомнений. Проектировщики, работники агентства новостей, и издательств присоединяются к забастовке. Владельцы художественных галлерей выпускают заявление о том, что «искусство не продается!»
Стало очевидным то, что деголлевский референдум провалится. Печатники Франции, Бельгии, южной Англии отказались принимать заказ на бланки для референдума. Невероятно, но Конституционный комитет объявил этот референдум неконституционным! Это все равно, что Тайный совет или Палата лордов в Британии объявили бы действия правительства или монарха неконституционными.
Обстановка складывалась поистине драматически, если даже такой государственный орган, представляющий важное крыло французской буржуазии, прибегнул к открытой оппозиции деголлевским планам. Это решение Конституционного комитета было вызвано отнюдь не «конституционной щепетильностью», а страхом поражения буржуазии: планы де Голля грозили ударить бумерангом по нему самому и капитализму в целом. Отказ народа от его предложения воспламенил бы обстановку, и без того уже накаленную. Лучше подождать отлива — самого подходящего момента для того, чтобы с помощью переговоров преодолеть стремнину революционной реки.
А в этот момент вздувшаяся река вышла из берегов и бушевала вовсю. Европу захватила волна солидарности. В Генуе, Ливорно и Чивитавеккье итальянские портовики отказались разгружать французские корабли. «Тайме» сообщала об акциях солидарности британских рабочих, нанятых французскими предпринимателями. Прекратили обслуживать суда, не разгруженные во французских портах, и нидерландские докеры. В Бельгии рабочие типографий отказались печатать французский журнал «Экспресс».
О какой-либо изоляции революционной Франции не было и речи. Испанские рабочие наносили удары по основанию режима генерала Франко. Португальский диктатор Салазар пришел в дряхлость. Призыв победоносного французского пролетариата к рабочим всего мира означал бы неминуемую гибель капитализма.
Каково же было отношение к этим событиям правящих клик деформированных рабочих государств? Вплоть до 5-го июня советская бюрократия хранила молчание, не принимая ничьей стороны. Китай демагогически истолковал это молчание как поддержку де Голля. Газета «Обзсрвер» писала: «Кремль меньше всего хочет революции во Франции, которая лишила бы Россию значительной поддержки, исходящей от внешней политики генерала де Голля».
Но на карту было поставлено гораздо больше, а именно — само будущее правящих бюрократий как в Москве, так и в Пекине. Достигнув определенного размаха, революционная волна смела бы с лица земли не только европейский капитализм, но и бюрокра- тические элиты, стоящие во главе сталинистских государств.
Все это несомненно повлияло на позицию ведущих членов Французской коммунистической партии, в том числе на Жоржа Сеги. Участвуя в одной радиопередаче, он за свою пассивность попал под перекрестный огонь журналистов: «Рабочие повсюду говорят, что они «пойдут до конца», — что это для вас означает?
...Устав ВКТ провозглашает своей целью свержение капитализма и замену его социализмом. Как насчет этого?» Сеги признал, что это «фундаментальная» цель ВКТ, но «необходимо сперва убедиться, все ли социальные слои, задействованные в этом движении, готовы зайти так далеко». И снова лидеры приходят к выводу о том, что массы «не готовы» и, закрывая руками глаза, утверждают, что не видят революционной ситуации! К середине последней недели мая это заметили все, в том числе Ги Молле, который в свое время (в 1958 году) от имени разрываемого кризисом правительства предложил де Голлю принять власть. Молле заявляет, что ситуация приобрела истинно революционный характер, не делая, однако, из этого трудные выводы о необходимости его собственного участия в событиях. Правое крыло его социалистической партии уже дискредитировало себя и не имело особого влияния. Но Молле, серьезный и искушенный политик, как и все серьезные наблюдатели, не мог не заметить того, что происходило у него на глазах. Лишь политически близорукие руководители Французской коммунистической партии были способны не разглядеть революцию.
Французская экономика оцепенела. Только небольшое количество рабочих на двух или трех предприятиях экспериментировали в области организации производства под своим управлением. Во всем же остальном промышленном мире, как и в обществе в целом, царило затишье. Фондовая биржа и банк Франции бездействовали. Служащие министерства финансов избрали комитет для контроля за деятельностью вышестоящих чиновников. Но в общем последние дни мая не отличались особым оживлением и на этом фронте. «Экономист» отмечал, что «власть предержащие созерцают творящиеся беспорядки со стойким молчанием», а «предпринимательские организации так же безмолвны, как и их члены!»
К 29 мая все ударные отряды французского пролетариата, окончательно и бесповоротно отказались от каких-либо соглашений — шахтеры Севера, рабочие «Рено» и «Ситроена», автомобилестроители Берлье, рабочие завода синтетических волокон «Родиасета», самолетостроители, работники аэропортов Орли и Бурже. Рабочие пошли на этот шаг несмотря на то, что многие предложения превзошли даже уступки, достигнутые на улице Гренель. В Бретани разгорелись новые забастовки, прекратили работу мелкие фирмы. Кан в руках студентов и рабочих. Капитализм готов пожертвовать многим ради своего спасения, но даже самые щедрые уступки, кажется, уже не обещают успеха.
«Ивнинг стэндард» комментировала события следующим образом: «Всеобщая забастовка не только не затухает, но, наоборот, все больше приобретает самый непримиримый и открыто политический характер». Сотни комитетов действия на захваченных рабочими заводах требуют «народного правительства».
Утром 29 мая должно было состояться заседание Кабинета. Но этого не произошло! Де Голль — олицетворение Франции — упаковал чемоданы. Новому американскому послу Сардженту Шрайверу он сказал в то утро: «Что касается будущего, господин посол, оно зависит не от нас, а от Бога!» Де Голль поспешно покидает Париж на вертолете. Перед отъездом он передает одному высокопоставленному чиновнику ключ от сейфа, в котором хранится его политическое завещание. В своем загородном доме в Коломбе он не появляется, и вообще — будто провалился сквозь землю. По всей видимости ему понадобилось укромное местечко, чтобы в ближайшие часы как следует поразмыслить над тем, не будут ли ли лидеры рабочих организаций под давлением сцизу вынуждены выступить на захват власти, и сможет ли он в таком случае собрать достаточно сил, чтобы помешать им.
«Во Франции нет действующего правительства», — заявила «Ивнинг Стэндард». Рабочие все еще ждут инициативы от своих организаций. Энгельсом описана подобная ситуация, сложившаяся во Франции во время революции 1848 г.:
«Даже в Париже самим пролетарским массам и после победы было совершенно не ясно, каким путем им следует идти. И все же движение было налицо — инстинктивное, стихийное, неудержимое. Разве это не было именно таким положением, при котором революция должна была увенчаться успехом?» (Предисловие к работе Маркса «Классовая борьба во Франции в 1848-50 гг.»).
Необходима была лишь программа для объединения комитетов и захвата власти. В статье июньского номера «Милитант» говорилось:
«На заводах, в магазинах — повсюду, где собраны коллективы трудящихся, преобладающей формой организации будут несомненно рабочие советы. Местные советы объединятся в районные, районные будут организовывать советы на национальном уроне, и так до тех пор, пока не будут охвачены все трудящиеся, и образуется парламент народных масс, выполняющий волю и желание народа. Это и есть настоящая демократия в отличие от бутафорской демократии «фокусников» из национальной Ассамблеи. При решении требований рабочих, крестьян и среднего класса станет возможным установить между ними взаимосвязь, опираясь на всеобщее стремление к коренным изменениям, к социализму. Получив власть, рабочие советы, где все должностные лица будут избираться и подлежать отзыву, из орудия борьбы за власть превратятся в органы управления и контроля для самих народных масс. Вот чего добивается французский рабочий класс, и это прекрасно понимают стратеги капитала. Единственным препятствием на пути уничтожения капитализма остаются лидеры массовых организаций.»
Верхушка коммунистической партии явно поставила перед собой задачу помешать комитетам объединиться. Не были организованы ни Национальный координационный комитет, ни Центральный рабочий комитет — рабочие остались изолированными друг от друга.
В номере газеты «Ивнинг стэндард» от 31 мая указывалось на то, что коммунистическая партия держит в руках все рычаги власти «и тем не менее она не хочет воспользоваться этой властью! Корреспондент журнала «Экономист» в тот же день сообщал: «В данный момент единственным жизненно важным вопросом в Париже является власть: у кого она сейчас, или кто ее возьмет?» Коммунисты же заявляли впоследствии, что «ни на одну минуту власть не была вакантной»!
В ту ночь в Париже более полумиллиона рабочих вышли на демонстрацию под знаменами ВКТ. Их плакаты гласили: «Шестая Республика — это мы!» «Даешь народное правительство!» У работников метро был особый лозунг: «Де Голля — под землю!» Газета британской коммунистической партии «Морнинг Стар» утверждала, что французская коммунистическая партия «на протяжении всего кризиса последовательно и целеустремленно боролась за смещение де Голля и приход к власти народного правительства!» Что ж, если так, почему она не сместила генерала с его прогнившей системой прямо тогда же, не откладывая? Это было бы столь же легко, как лошади-тяжеловозу смахнуть надоедливую муху. Шекспир писал когда-то: «В делах людей прилив есть и отлив, с приливом достигаем мы успеха. Когда ж отлив наступит, лодка жизни по отмелям несчастий волочится».
В очередной раз пришел и ушел момент для решительных действий, а рабочие лидеры так и не произнесли призыв к преобразованию общества. Подобные критические периоды не могут длиться долго.
ДВОЕВЛАСТИЕ
Сама по себе всеобщая забастовка, даже такого гигантского размаха как рассматриваемая в этой книге, не может автоматически дать власть рабочему классу. Она только ставит вопрос о власти перед рабочими и их организациями. Два государства претендуют на господство в обществе. С одной стороны, это ослабленное буржуазное государство, еще не оправившееся от ударов революции. Побег де Голля явился самым очевидным доказательством того, как непрочно положение буржуазного государства. Он напомнил бегство через бельгийскую границу кайзера Вильгельма, напуганного революцией, охватившей Германию в 1918 году. С другой стороны, это зародыш нового рабочего государства. Это государство воплощается в комитетах и сразу же заявляет о себе железным контролем рабочих над предприятиями.
Но власть не упадет в руки рабочих, как перезревший плод. Ее надо взять. История уже доказала, что всеобщая забастовка, которая не подводит к захвату власти, подобна демонстрации со скрещенными на груди руками. Всеобщая забастовка должна служить отправной точкой для организации, координации и утверждения всех начинаний народных масс в области создания нового, рабочего государства.
Главная задача революционной партии в такой ситуации — убедить массы в их собственной силе, найти ясное выражение еще не высказанным стремлениям народа. Если же систематический и последовательный план не будет выработан и своевременно осуществлен, наступит неизбежный спад активности. Массы теряют веру, заражаются безразличием, и контрреволюция поднимает голову. Когда движение не идет вперед к революции, это значит, оно пойдет на попятную и позволит реакции восторжествовать.
Де Голль вернулся в Париж утром 30 мая. В тот же день он обратился к нации с речью, длившейся четыре с половиной минуты, продемонстрировавшей чудотворное перевоплощение президента: с внезапно вернувшейся уверенностью он заявил о том, что референдум не состоится. Ассамблея распущена, а на третьей неделе июня пройдут всеобщие выборы. Он попытался пустить панику: «Стране угрожает коммунистическая диктатура». Он вновь извлек на свет и отряхнул от пыли свой излюбленный лозунг «Я или хаос». Он открыто призвал к «гражданскому действию» через переименованные республиканские комитеты и пригрозил использовать «другие средства» в случае необходимости.
Казалось, колесо революции должно было раскрутиться, однако и сейчас вопрос не был решен. Почувствовав себя более или менее в безопасности, изо всех щелей общества стали выползать старьте реакционные элементы. До миллиона человек, преимущественно старики и представители среднего класса, прибыли на автобусах со всей страны, чтобы в день возвращения де Голля пройти с демонстрацией по улицам Парижа.
«Едва генерал закончил, как его сторонники выстроились в ряды демонстрации. Они наводнили площадь Согласия, — еще не вполне оправившиеся от страхов и переживаний последних недель, — чтобы прошествовать по Елисейским полям и собраться у Триумфальной арки. Их было, пожалуй, поменьше, чем на демонстрации 13 мая, хотя полиция, смотревшая через увеличительное стекло на изменения в обстановке, обнаружила миллионы... Это был священный союз правых всех оттенков. Бывшие коллаборационисты вышагивали рядом с ветеранами Свободной Франции; вслед за голлистскими министрами и депутатами, объявившими себя борцами против «американской гегемонии», шли демонстранты с флагом Соединенных Штатов; защитники освободительного движения колоний маршировали бок о бок с фанатиками «французского Алжира», а сладкоречивые либералы — рядом с фашистскими головорезами» (Даниэль Сингер «Прелюдия к революции»).
Отсутствие твердого руководства во главе революционных сил способствовало тому, чтобы весь этот старый хлам вынесло на поверхность. Следует, однако, отметить, что эта, так называемая «партия страха», представляла весьма немногочисленную часть общества: человеческие отбросы загнивающего класса, которые могли бы быть просто сметены молодой, полной сил революцией. Теперь же, почувствовав спад революционной волны, осмелевшая мелкая буржуазия истошно вопила: «Коммунизм не пройдет!», «Франция для французов!», «Кон Бендита — в Дахау!», «Миттерана — к столбу!» Это лишь некоторые из многих других, не менее отвратительных шовинистических лозунгов.
В двух с половиной милях от центра Парижа появляются грузовики с солдатами. По кольцевым дорогам циркулируют танки. Получено тревожное сообщение о том, что от французской границы движутся походным порядком два полка — две тысячи человек. Моральный дух восстановлен — приказы будут исполнены.
Как стало теперь известно, де Голль «исчезал» в Баден-Баден для переговоров с французскими военачальниками, в том числе с генералом Масю, главнокомандующим французскими войсками в Германии, насчитывавшими 70000 человек. Это было последней надеждой де Голля. Он мог размышлять лишь на языке военных маневров и развертывания войск. «Подобно персонажу из классической литературы, приникающему к земле, чтобы обрести силу, ему понадобилось вернуться к своим корням, каковыми являлась армия,» — объяснил шеф полиции.
Позже парижский корреспондент газеты «Ивнинг Стэйдард» Сэм Уайт обнаружил, что де Голль
«потребовал от армии нерушимой верности режиму, а также заверил Масю в том, что в случае революции в Париже, президент республики учредит правительство на правом берегу Рейна.
Примечательно, что коммунистические лидеры были единственными политиками, получавшими вести о том, что замышлялось в Баден-Бадене: французская армия через свои каналы информации снабжала их некоторыми подробностями деголлевских планов. К концу дня 29 мая было уже ясно, что в Париже воцарилось спокойствие и генерал спокойно может возвращаться домой с победой.»
Они хорошо поладили с Масю — «мясником Алжира», который брался добросовестно выполнить любой приказ президента, а тот обещал освободить из заключения генерала Рауля Салана — бывшего главаря ОАС — секретной армии убийц, созданной для того, чтобы сохранить Алжир французским. (В течение следующего месяца он и другие предводители ОАС вышли на свободу).
Обещание военной поддержки несколько укрепило дух генерала де Голля, однако военное решение, несомненно, рассматривалось им как самое крайнее средство, если все другие не дадут результат. Хотя, быть может, де Голлю и хотелось стать вторым Галифе — генералом, утопившем в крови Парижскую Коммуну, — ему приходилось помнить о том, что любая попытка использовать армию может обернуться ее расколом.
Все же решающим фактором для де Голля стала предательская роль руководителей коммунистической и социалистической партий. Будучи серьезным стратегом капитала, де Голль, прекрасно осведомленный о малодушии этих рабочих лидеров, тем не менее не мог предположить, что, когда история предложит им власть, они, как цветы-недотроги, «постесняются» ее принять!
Итак, Ассамблея распущена, ее депутаты в полной растерянности, если не в шоке. «Левые» даже спели «Интернационал» — в этом священном зале он прозвучал впервые. Но это было красивым жестом — не более того, поскольку они не имели объяснения тому, что происходит, и их кидало из стороны в сторону потоком событий, над которыми они не имели контроля.
В течение 24-х часов де Голль совершил свое возвращение на сцену. Чем это объяснить? «Когда он объявил, что государство по-прежнему на месте, коммунисты с облегчением вздохнули», — писал «Экономист» в номере от 1 июня. Они могли взять власть. Власть была добыта и буквально преподнесена им мощной волной рабочего движения, но они отказались принять ее. Именно они позволили де Голлю взять инициативу в свои руки.
Для него же главным вопросом дня было, как погасить революцию, как очистить заводы и фабрики от занявших их рабочих; необходимо было любой ценой вывести французское общество из штормовых морей революции в тихие воды парламентских выборов. И парламентские кретины из руководства коммунистической и социалистической партий встретили это предложение с распростертыми объятиями.
Приступив к избирательной кампании, де Голль прежде всего избавился от нескольких министров, не успевших к тому времени подать в отставку. Во время своей злобной антикоммунистической кампании он крушил одну за другой идеи радикальных реформ, используя при этом призрак сталинистской диктатуры. Ждал ли его успех? Долго ли ему сопутствовала бы удача? Возможен ли был его провал на выборах и приход к власти коммунистическо-социалистического правительства?
Коммунистическая партия охотно вступила в избирательную кампанию. Не попытавшись взять власть, коммунисты теперь приветствовали выборы как возможность для людей сказать свое слово, как будто те уже не выразили абсолютно ясно все свои пожелания! Коммунисты отказались от верной победы и теперь направили все свои усилия на то, чтобы демобилизовать войско. Они призвали рабочих вступать в переговоры, выторговывать себе самые выгодные условия и возвращаться к работе, даже если другие отряды трудящихся и продолжат забастовку.
КОММУНИСТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА?
Во время избирательной кампании коммунисты приглушили все социалистические аспекты своей программы. Сначала они пытались прийти к соглашению с Левой федерацией о совместной программе, которая включила бы прогрессивную национализацию банков, финансовых учреждений, военной и аэрокосмической промышленности, авиатранспорта, а также учреждение национального инвестиционного банка и рабочих комитетов управления и контроля. Когда этот замысел не удался, они вступили в избирательную кампанию с более умеренными лозунгами, чем даже социалисты. Они спекулировали такими ничего не значащими фразами как «демократическая модернизация экономических, социальных и политических структур». Хуже всего то, что они пытались вырядиться в одежды своего врага: патриотизм, благопристойность и респектабельность. Они провозгласили весьма «вдохновляющий» лозунг: «Против беспорядков, против анархии — голосуйте за коммунистов!», с целью представить себя в виде альтернативной партии «законности и порядка» по отношению к де Голлю. Дошло даже до того, что они предпочли красному флагу международного рабочего движения знамя французской буржуазной республики. В связи с этим британские коммунисты даже организовали у стен посольства демонстрацию под двумя флагами — красным и французским трехцветным.
Только один путь может гарантировать сокращение рабочего дня, строительство нового жилья для рабочих, повышение уровня жизни людей — это рабочая демократия на базе национализации монополий под демократическим рабочим контролем и управлением. Вместо того, чтобы выступать за это, коммунисты проповедовали идею «новой демократии, которая откроет путь к социализму». Так сколько же еще предстояло рабочим ждать? Означало ли это, что к социалистическому преобразованию общества должны вести две ступени? А может и не ступени вовсе, а медленное, постепенное восхождение до тех пор, пока капиталисты сами не уступят дорогу? А может и то, и другое?
В конце 1968 года Центральный комитет ФКП, наконец, расшифровал значение этого лозунга:
«Лучший путь к социализму в нашей стране ведет через организацию борьбы народных масс против личной власти, за передовую демократию и ослабление позиций крупного капитала в жизни нации; необходимо организовать такое движение масс к социализму, перед которым монополии были бы вынуждены сдать свои позиции, не имея возможности развязать гражданскую войну, чтобы воспрепятствовать воле народа.»
Какие, однако, иллюзии касательно доброй воли буржуазии! И какой путаный, совершенно не марксистский подход!
Компартия одержала бы уверенную победу на выборах в июне 1968 года, если бы выступала за коммунистическо-социалистическое правительство с программой национализации фирм и предприятий, принадлежавших двумстам семьям капиталистической верхушки. Коммунисты могли бы противопоставить «порядок» плановой экономики — «анархии» капиталистического рынка, социалистическую демократию — «космополитическому заговору капитализма» (выражение Маркса). Коммунисты имели прекрасный шанс привлечь мелких крестьян, торговцев и дельцов на сторону партии рабочего класса, представив программу, включающую погашение их долгов, предоставление дешевых кредитов и помощи. Однако вместо этого они попытались состязаться с де Голлем на его же собственной территории.
К сожалению, коммунистическая партия Франции не усвоила одного из главных уроков французских событий. Средние классы общества могут перейти на сторону рабочего класса в результате его решительных действий, а не умеренности и попыток включить в программу рабочей партии идеи чуждого класса.
РЕЗУЛЬТАТЫ ВЫБОРОВ
Исход выборов показал, что в ситуации, когда общество крайне поляризировано, — что и произошло во время описываемых событий, — выигрывают те партии, которые наиболее последовательно выражают интересы поляризированных классов. Так немногочисленная центристская партия ОСП, которая признавала ситуацию конца мая «как никогда благоприятной для победы социализма» и говорила о «власти рабочих», удвоила количество голосов с 495412 в 1967 году до 874212. Правда, в связи с причудливыми особенностями французской избирательной системы, эта партия потеряла в то же время три своих депутатских места.
Коммунистическая партия потеряла 604675 голосов и половину своих депутатов (в 1967 году они собрали 5039032 голоса). Федерация левых сил потеряла приблизительно такое же количество голосов — 570107, сохранив лишь 57 мест из 118-ти. Для социалистов это была самая разительная в истории потеря голосов. Левая федерация вскоре распалась, а в следующем году у остатков СФИО (старая социалистическая партия) хватило сил только на 4% от общего количества голосов.
Голлисты выиграли почти в точности то число голосов, которое потеряли левые — 1214623. Как же это могло получиться? Коммунисты объясняли это тем, что большое число голлистов, не использовавших свои голоса в течение 20 лет, на этот раз пришли на помощь генералу. Но что же тогда сказать о десяти миллионах забастовщиков, далеко не все из которых проголосовали против де Голля, в пользу левых партий? Как объяснить это?
Очень просто! По крайней мере для коммунистов. Компартии всего мира единодушно сошлись на том, что эти результаты лишь «доказывают» без всяких сомнений: ситуация во Франции не была революционной! И коммунисты поступали совершенно верно, не пытаясь осуществить революцию. Ну, конечно же, рабочие были не готовы, иначе как бы они допустили подобное торжество де Голля? Это была очередная попытка коммунистов взвалить собственную вину на рабочий класс. Что выборы действительно доказали, так это неспособность «революционной» коммунистической партии убедить 15 миллионов рабочих и средний класс Франции в том, что социализм может стать реальностью!
Забастовка окончательно рассеяла сомнения рабочих относительно того, могут ли они добиться преобразований в обществе. И при другом исходе забастовки французский пролетариат показал бы всему миру, на что он способен. Но когда движение идет на убыль, и рабочим ничего не остается как опять впрячься в ярмо, в их души вновь закрадываются прошлые сомнения. А тут еще контрреволюция изо всех сил старается разжечь страхи перед неизведанным. И, не встретив сопротивления революционной пропаганды, пропаганда контрреволюционная непременно сработает.
Голлистская избирательная система была совершенно очевидно направлена против рабочих регионов и особенно против молодежи. Пять миллионов французов в возрасте от 16-ти лет до 21-го года не имели права принимать участие в голосовании, — а ведь именно эти юноши и девушки были самым активным образом вовлечены в политическую жизнь страны последних месяцев. Более того, даже 200000 молодых людей, которым за последние три месяца исполнился 21 год, не смогли проголосовать по той простой причине, что выборы проводились по старым спискам избирателей. Миллионы иммигрантов и члены их семей также не имели права голоса. В войсках не распространялись предвыборные материалы — конечно, за исключением голлистских.
Из-за крайне неравномерного распределения избирателей по избирательным округам, село, которое являлось традиционным оплотом консерватизма, получало значительные преимущества, выбирало непропорционально большое количество депутатов. А именно: для победы коммунисту необходимо было набрать 135000 голосов, в то время как голлистам достаточно было 27000! Вспомним, однако, что уже за несколько месяцев до майских событий голлистам предрекали провал на предстоящих выборах. Так как, казалось бы, после такой мощной волны народного недовольства ничто, в том числе и пристрастная избирательная система, не могло спасти голлистов от позорного поражения.
И все же, исключительно благодаря трусливой позиции коммунистической партии, не только голлизм, но и де Голль, и собственно капитализм вернулись к жизни — по крайней мере на время. Почти миллион избирателей, оказавшись перед выбором между «законностью и порядком», провозглашенным коммунистами, и таким же девизом де Голля, предпочли из двух зол выбрать уже известное — опытного специалиста. Однако триумф де Голля вскоре обернулся для него пирровой победой.
Стремясь избавиться от
всех возможных соперников, де Голль бесцеремонно прогоняет своего самого преданного
слугу Помпиду — это происходит в июле. Дело в том, что за последнее время популярность
Помпиду значительно возросла, а «Бонапарт» не собирался ни с кем делить лавры
победителя. Но в течение того же года Жорж Помпиду, в прошлом финансовый магнат
из группы Ротшильда, становится президентом Французской республики. Великая
всеобщая забастовка основательно пошатнула могущество де Голля, и последний
роковой удар его правлению был направлен его же собственной рукой. Он созвал
референдум по вопросам самоуправления и административного деления Франции. И
был бесповоротно отвергнут. И с этого момента он навсегда покинул историческую
сцену. «Ничто не повторяется дважды, — комментировала британская пресса. —
Время показало, что выборы были не более, чем интермедией».